Я принимаю все, хоть это очень грустно,
когда линкор не тот, и широта не та.
Так под водой висит куском желе медуза
и вдруг сливается с опорами моста.
К тому же, говорят, не так легко,
когда все одинаково красивы,
надежно разделить одним рывком
хороших сыновей от неродивых.
И, если ложь оправдана порой,
то отрицать любовь сродни убийству,
как видя звезды у себя над головой
на небе чистом.
Но кровь бежит петлями нас внутри,
в мозг принося туманные химеры.
И ты спешишь договориться в три
у Башни веры,
где встретиться затем, чтоб, кроме снов,
истолковать блевотные позывы,
чтоб, потянувшись к солнцу за окном
рукой нащупать заросли крапивы.
Дождь пролился. Улицы запружены.
Черный галеон плывет по Каме.
У меня сегодня обнаружили
опухоль, кишащую стихами.
Написали что-то в заключении,
говорили тихо на латыни.
«Ты не бойся, ты не исключение
и не… Ты не… Ты не… И ни… И ни…»
А потом спросили полушепотом:
«Помнишь, был поэт один, такой-то?»
«Помню, что болел он. Ну и что потом?»
«Ничего. Не встал с больничной койки.
Все нормально шло. Простая операция.
Пульс был в норме. Он пришел в сознанье.
И никто уже не волновался, но
вдруг пошли стихи его гортанью.
Мы пытались, как могли, но не было
средства остановки этой жути…
Понимаешь? Как бы ты не требовал —
знай, что мы лечить тебя не будем».
Дождь пролился. Улицы запружены.
Словоточит опухоль стихами.
Необъятный, но обезоруженный
черный галеон плывет по Каме.
Смотрю на фотографии, в которых
Случайный, как узор в калейдоскопе,
Цветов и форм застекленевший ворох,
На мой сентиментальный взгляд циклопий,
Содержит запах, музыку, подтекст,
Температуру тех времён и мест…
Всей широтой иного кругозора
Не охватить двумерного осколка,
Но – слушай, я подсказываю: шорох
Травы, в траве лежит заколка
Из пахнущих соломою волос;
И лето, словно поезд под откос,
Висит, когда над ближними холмами
Дорогу до реки вихрастый ветер
С пустыми перешёл колоколами –
И лишь двоих, не верящих примете,
И только тёплый инфракрасный свет
Не смог остановить… И в кадре нет
Меня. Но знай, что я стоял за кадром,
С надбровною дугою объектива,
И вглядывался в крошево заката,
Вращающееся неторопливо
В моей слепой глазнице, как в трубе.
В моей судьбе, как не в моей судьбе.
На церкви звонит колокол
На подиуме цокает каблук
И люди зачарованные
На этот звук идут.
Одни здесь верят в истину
Другие в кошелёк
А третии зачислены
Меж двух красивых ног
Вот снимет Таня туфельки
Пройдётся босиком
Вот синий лак… и трусики
Наверное под тон.
Имеет власть над смертными
Орнамент женских форм
Тела походкой ветреной
Стартуют из-за штор
Кидают взгляды удочки
Им подиум – алтарь
Стучит сердечко судорожно
Аминь и Кельвин Кляйн.
Мама, а на новый год я хочу оргию из человеческих тел
Я не буду скучать, мама, буду жить!
Идеалы подгнили, мама, и смысл отсырел,
А разврат ещё может добром послужить
В рёве порно, мама, мне слышится красота
И биенье сердце мальчика, что вчера влюбился
Расскажи мне сказку, мама, о том, как снабжаются
Проститутками новые принцы.
Не завидовать вредно, мама, а вредно мечтать
Нет души в этом теле, ищущем развлечений.
Хлеба, зрелищ и женщин штук пять
Попрошу под рождественской елью.
В субботу обещали снег,
А в девяносто третьем – счастье.
Я, вероятно, человек,
Что годен только на запчасти,
Запоминаю те лишь сны,
Их выдают мне по безналу,
В которых раздевалась ты
Или меня ты раздевала.
И, вероятно, я – сырьё
Для третьесортного мультфильма.
Да, обещает мне чутьё,
Что мы провалимся. И сильно
Я верю каждому из слов
Предвозвещений, предреканий
Шаманов с дальних островов.
Чтобы стереть воспоминанья
Необходимо лечь под нож.
А утром, может, будет счастье.
А если неудачно – что ж,
Я буду годен на запчасти.
Объявленье: «Продаются крылья».
Я куплю и махом от земли:
над мостом, над Камой, над Итилью…
Ну, куда там дальше, журавли?
Нет, я знаю, дальше – серой пылью:
«Продаются крылья к «жигулю»…».
Ну и ладно. Главное, что крылья.
Продаются крылья. Я куплю.
Мастер классы 7 июня 2014. Первый этап фестиваля «Компрос»:
Фото: Борис Эренбург.
Копейку втаивали в лёд
И ждали — бабка набредёт
(Лоб в землю, сумка на спине,
Скороговорка в глубине)
И, рукавички сняв с коряг
Своих, по льду шкаряб-шкаряб! —
И мы, уж одеревенев,
В такой приходим разогрев,
Что дружно падаем в сугроб,
Потом родителям взахлёб
Про это, всё ещё смеясь,
И в холодильник сразу — шасть! —
А нас кормить давай ремнём,
И мы смирялись, что умрём…
А бабку эту в грузовик
Снесли весной, и я на миг
Увидел впадину лица
И леденистые глаза,
В которых вмёрзшие зрачки,
Как будто две копеечки,
Темнели — руку протяни…
Ну, что ты, бабка? Хоть моргни!
(Мне самому моргнуть хотя б)
Вставай скорей, шкаряб-шкаряб!
Кошка вытекла в окно
Молоком и кровью
В абсолютной тишине
Без вреда здоровью.
Сердце ягодкой в траве
Светится и тлеет
Кошка плавает во сне
В рыбных галереях
А черничные глаза
Залепились пылью
К кошке не пришла весна
К ней явилась былью
Серебристая как снег
В шляпе без полей
Смерть, а с нею человек
С тысячей свечей.
Первый этап фестиваля «Компрос», 6 июня 2014 года:
Фото: Юрий Баранов.