такие долгие долги
зимы ржаные утюги
ржаное дерево в обхвате
цепляет небо за крюки
и всё — казалось бы — хана
без хана или пахана
но нет — из ямы долговой
вперёд выносят головой
и вот смотрю: стекает масло
в киот луны крестообразно
и раскудрявая шпана
лысеет медленно. ужасно.
гуртом и ртом сквозит печаль
скользит как лунный ацетон.
от леонида ильича
отходит тетраграмматон.
а мне четыре, и ещё
орехов грецких скорлупа.
а он в ячейку помещён
и был поставлен на попа.
—
я истязаю пластилин —
леплю больного старика.
мне для вареньевых малин
температуру жмёт рука
на лбу.
кремлёвская звезда
глядит в закрытое окно.
гремят костями поезда.
трясётся шторное сукно.
Сосед зашился на два года,
и мы теперь спокойно спим.
Не слышим этого урода
и в ночь сквозь стекла не глядим
А там все так же ветер воет,
а там все тот же дождь идет,
и не известно что такое
чернильной радугой встает.
Объявленье: «Продаются крылья».
Я куплю и махом от земли:
над мостом, над Камой, над Итилью…
Ну, куда там дальше, журавли?
Нет, я знаю, дальше – серой пылью:
«Продаются крылья к «жигулю»…».
Ну и ладно. Главное, что крылья.
Продаются крылья. Я куплю.
Он прошел сквозь сумасшедшие дома,
супермаректы, гостиницы и осень
поциентом, покупателем и гостем,
а сегодня перед ним молчит зима.
Где повсюду воцарился страшным сном
цвет бумаги, там нельзя иначе:
он представился воистину незрячим
и прибавил неуменье, как число.
В самом деле он не видит ни черта,
но его встречают, как родного,
и его приветственное слово
закипает пеною у рта.