Гости фестиваля

Д. Новикову

Неделя — week, неделя — век,
Пока погода прояснится,
На шею ищут Том и Гек,
И Чук и Гек — на поясницу.
Учитель слеп, экзамен строг,
Покуда не ожгли — не ожил.
Крик просочился между строк,
Как яд, впитавшийся под кожу.
Пальто — на вырост, мир — на врост,
Вид из окна тяжел и плосок,
Но ты становишься на мост
Из разбегающихся досок.

…

Отчисление с истфака
Ты думал: «Руку бы сломать,
Но это ересь…»
Когорта шла в военкомат,
Как сельдь на нерест.
Забудь, чему тебя, легат,
Учила story;
Пылился, путался закат
В атласной шторе.
Еще в учебке ты не знал,
Что будет дальше,
Вас разослали, как журнал,
Как «Ридер Дайджест».
Там, на зубах, в дыму и тьме,
Хрустело лето;
И фотография в письме,
В блине берета…
И пара строчек, что жара
Страшней проказы,
Но будет 3-е брюмера,
Число приказа.
А мама 3-е — в киноварь,
И, маме вторя,
Горит на кухне календарь,
И в коридоре.

Деревенские ночи

Каких тут только чудес нет, но среди всего этого
Им кажется, что они нашли что-то совершенное.
Ожидание, сложенного вдвое письма ответного —
Это на земле для них самое ценное.

И защитные механизмы мозга уже не справляются,
Когда он начал её части тела руками трогать.
И от промелькнувшей искры они воспламеняются.
Всего от одной искры они горят возле стога.

И как тут не запеть, когда такая луна над головой,
Где из молока и сахарной пудры вновь и вновь
Рождаются чувства, смешанные со слюной,
В мире людей, верящих в вечную любовь.

В любовь, которая оказалась на примятых полях
А всё происходящее легло под звёздный покров.
И среди всего этого где-то в русских деревнях
Летающие тарелки воруют коров.

Отчим

— Прошу, уйди! И больше нас не мучай!
Я её сын и моё мнение нужно учитывать.
Если в жизни все полагаются только на случай,
То мне тут тогда на что рассчитывать?

Вдыхая рывками терпкий запах перегара…
Наверное, всё же я ещё слишком мал.
Потому и закрываю лицо от его ударов,
Пытаясь понять, что я не так сказал.

И вспомнил… вспомнил, как однажды
Убегал от него босиком по снегу,
И была у него неутолимая звериная жажда,
А у меня — ни суперсилы ни оберега.

И продолжая держать ладони у лица,
Пока в доме телевизор орал посреди ночи,
Я понял одно: что хуже пьяного отца
Может быть только пьяный отчим.

Время

Когда-то мы схватили время и затащили под стекло.
С тех пор, как солнце лёд, наш взор его плавит.
А ещё стрелками взяли, да и порубили ему лицо.
И вот за это оно нас так нещадно теперь старит.

Заставляя каждого живущего в этой Вселенной
Посмотреть на сыплющейся песок в часах,
С воды вековую информацию снимая пеной.
Людей, гуляющих по пляжу, слушая голоса.

И мы видели, как оно играло с детьми и листьями.
Ну а вот что происходило на самом деле:
Оно желтило в ящике стола фотографии с письмами
И обдирала ногтями в саду краску с качелей.

И теперь из самого детства за нами тянется страх,
Особо ощутимый к утру, когда ночь уже позади.
И в прокуренной комнате пепельницу зажав в руках,
Монотонными ударами выносит дыхание из груди.

И метнув в человека с транквилизатором дротики,
Оно склонится над телом и пальцем потычет.
А после, в кресле держась за деревянные подлокотники,
Будет рассматривать чертежи изобретений да Винчи.

Время тут все предметы и вещи знает по именам,
Оно живёт во всём — от диванной пыли до хлебных крошек.
И если его сейчас не видно, это значит оно где-то там
На корточках вдоль трасс доедает сбитых кошек.

Время на цепях висело с ведьмами на стенах,
Вместе с ацтеками золото отливало в монеты,
Плавало в ладье с викингами в рогатых шлемах,
В запревшее сено прятало пистолеты.

И ему, что рушить, что возводить — всё едино: Гляди!
Даже провернуть планету его не затрудняет сильно,
Но только вот перед зависшим над цветком колибри
Время почему-то бессильно.

…

Коль уж прощаться нам надо — то налегке:
Корка сухого билета в твоей руке.
Кротость короткого слова — опять не такт.
Рот будто перерисован. Весомы так
Только минуты на сломе, на вираже,
В трубке песочных часов посреди движе…
Резко оборванных, словно промок песок.
Губы пропали, за ними наискосок
Смазало веки движением рукава.

Коль уж прощаться — то только забыв слова.

…

В районе Приморской дорожные знаки теряют
Кудрявые головы чаще отважных героев.
Здесь ветер кусает балконы, и бельевая
Веревка, как кнут, подгоняет его. А с моря
Все тянется песня (грустнее ее не слышал)
О том, что свобода, казалось бы, в километре.

В районе у моря, в июне, усталый мальчишка
Теряет лицо, но не голову: глупого ветра
В ней так не хватает. Тот занят: дорожные знаки.
И рвется на части дорога, теряя границы.

В Смоленке вода словно шерсть утонувшей собаки:
Касаясь ее, пальцы вязнут, и жаждут укрыться
В моменте вчерашнем. Как лаяли эти два года!
Как было тепло в этой комнате с видом на бегство.

В отсутствии знаков он шел, куда ветер заводит:
В прохладное горло метро. Перед тем как исчезнуть
Он выдохнул звезды, мосты и густые туманы,
Ночные шаги, на которых налипла усталость.

А маятник начал движение слева направо.
Жизнь продолжалась.

…

Язык откинул скованность как трость.
Прошу, постой, поговори со мной,
Прошу. Улыбок пьяных гроздь
Сорвал.
Мне снова слышать довелось
Пустого сердца звон.
Слова, слова, слова.

Я скорость задал, и теперь, увы,
Себя теряю страшно и легко.
Как в стробоскопе: то без головы
Бегу,
То вдруг без рук, без ног,
Без времени, без города, страны
Во тьме.

Во тьму.

Смотри,
Я снова весь наоборот,
И двор застыл: упрямый и чужой.
Печали каждой нужен дирижер,
Ей нужен друг.

Который год
По камертону тонущей зимы
Ищу единственный порядок нот.
Мы не одни — не так — не мы одни
Так одиноки,
Чтоб не говорить

Друг другу важных слов.

Мера

Апрель замедлил ход,
И демоны слетелись
Доклёвывать погасшие бычки.
Простой теплопровод.
Парад постелей.
Ритмичные толчки.

Всё в мелкой дрожи нот,
Тебе до пробужденья
Осталось только сбросить тень.
Расстаться с ней. И вот.
И что же ты наденешь?
Когда уйдёшь в раздетый день.

Всё правильно, взгляни,
Такая лёгкость всюду!
Пластмасса и стекло, пыль и вода!
Твой телефон звонит,
Как поцелуй иуды,
И демоны любви на проводах.

Построен интеграл,
И Бог вполне доволен
(Практически смеётся вслух),
Что не существовал.
И был уволен.
Или одно из двух.

Ветер

Дымный лес, переливчатый лес,
Запах спелого мха в просторечьи корней,
Он к тебе под рубашку залез
И останется там — потому что сильней.

У тебя под подушкой густая трава,
Ты шумишь каждым ветром в своей голове
Всё о том, кто с тебя поцелуи срывал,
Как срывают одежду в кромешной листве.

Я хочу задохнуться в твоих волосах,
Заблудившимся в клятвах, что леса темней,
Замолчать, навсегда усомниться в словах,
Стать ненужным придатком твоих простыней.

Запах спелого мха завершает письмо,
Ты прочтёшь в темноте и услышишь шаги,
Каждый выдох и вдох, не написанный мной,
Но написанный кем-то другим.

Солжение

Скажи меня, Боже, скажи!
Пускай мной щебечут стрижи!
А если не хочешь сказать,
Соври, почему не соврать?
Соври меня, просто соври,
Пусть думают все пустыри,
Что я, этот лживенький я —
Действительно часть бытия.
Пусть знают, что я был реком
Ручьистым твоим языком.

И травы столпятся у ног,
Застелют тревогу дорог,
И раны затянут тайком
Берёзы зарёванным ртом,
И клёны укроют стеной,
И встанет тогда надо мной
Твой жилистый смех на прощанье.
Мы все твоё, Боже, молчанье.

«Литературные встречи» с Ириной Горюновой

Мастер-класс критика, прозаика и литературного агента Ирины Горюновой (Москва) на тему «Литературный брендинг и PR». Как заработать, если умеешь писать? 12+