ветер губы заговорил
мы скребем по полям перил
и без ветхих на то причин
ёжимся и молчим
потому что слюна слепа
и кусается языка
все пустыни перекати —
зарево во плоти:
мы стучим разводным часам
выбив стёкла на полюсах
горло тянется к волосам
в сбивчивых телесах
сухопутный калейдоскоп,
с наших тел не сойдёт потоп —
все кувшины твои худы
принеси воды.
пока одета осень в облака
окраин, полногрудые мурашки
выпячивают сытые бока
под воротом учительской рубашки,
ты спишь на остановке у реки,
где плачут наливные пеликаны,
и падают хмельные рыбаки
в компьютерные сети и стаканы.
трамваи входят по двое в глаза,
безопытно слоняются кареты,
кондукторы теряют голоса
и угощают ехать без билета.
по разу тюрьма и сума
две свадьбы и два перелома
сбегал троекратно с ума
четырежды выгнан из дома
пять раз возвращался назад
чтоб шесть не завяли фиалок
льёт воду пока говорят
ты жалок
ты жалок
ты жалок
ты жалок
ты жалок
ты жалок
ты жалок
в башке с охрененной дырой
с улыбкой бродячей собаки
как самый заглавный герой
из аки каурисмяки
ничего такого
ничего и нет
вот жуёт корова
завтрак на обед
вот сырые стены
вот в глазах тоска
словно вместо сена
бросили песка
вот жуёт неспешно
вот хватив сполна
ухажёр кромешный
плачет у окна
скотник дядя вова
двадцати двух лет
ничего такого
ничего и нет
у алтайцев, (пишет Вербицкий)
шаман не выбирает
самому стать шаманом,
не принимает свой дар добровольно
всячески сопротивляется
это такой инкубационный период
а дар — как инфекция,
как генетическая аномалия-
передающаяся по наследству.
дух предка рвется в слабое тело,
давит, бьет, наступает на горло,
нападает.
температура — припадки — страшная боль.
потомок — сопротивляется.
не спит, не выполняет ритуалов,
не делает бубна, даже
не ходит вблизи священных мест.
иногда впрочем может отбиться —
не принимать на себя шаманство,
не потакать воле предков.
это как правило обходится дорого —
сумасшествие, смерть.
там все эти симптомы
называют «шаманской болезнью».
говорят, некоторые могут сопротивляться духам
годами.
а духи — гложут кости шамана,
рвут его мясо,
приказывают камлать,
шепчут тайны вселенной,
кричат о них в оба уха.
наконец одержимый согласен
принять посвящение,
чтобы только освободиться
от постоянного шума
чтобы лечь и уснуть
танцы для солнца
кормление духов с руки,
беседы c демонами,
посиделки с богами
все, что угодно — в обмен
на минуту покоя
на час тишины
на год одиночества
и на целую жизнь для себя самого
в каждой лампочке — волк
смотрит в мое лицо
все дороги намотаны
на трамвайное кольцо
подпрыгнуть чтобы достать
небесную синеву
бежать, задыхаться, упасть,
и провалиться в траву
демон бьется в стекло
уродливым мотыльком
хлеб мертвецов степной
пахнет жиром и мхом
в таящем под рукой
раскаленном песке
имя твое на онемевшем
не горчит языке
Это время окрашено белым,
чтобы перебороть пустоту,
набери мне сто писем пробелом,
я их после тебе перечту.
Мы по тысяче роликов снимем:
ничего не понятно и смех.
Это время окрашено синим,
будто неба хватило на всех.
Вот такая картинка в раскраске:
бухта, горы и каменный пляж.
Каждый день завершается красным.
Время сохнет, его макияж
примелькался, и, так, между делом,
навевает на жителей грусть.
Набери мне сто писем пробелом,
я их выучу все наизусть.
В школе стареют только учителя,
нежные суффиксы, нервные окончания,
девочки в юбочках фоткаются, скулят,
но, тишину ломая, хранят молчание.
Легкое время вышло наискосок,
после уроков как-то была денюха,
не поцелует, выпьет вишневый сок,
я напишу на парте, что Ленка — шлюха.
Леночка, Лена, лето во всю длину —
небо на ниточке, ниточка на запястье —
пенится, плещется, помнит тебя одну
за красоту какую, какое счастье?
Поёт труба в военном городке.
Динамик возле станции рыдает.
Наряд купает лошадей в реке.
Блестят их крупы. Уши западают.
Казармы на высоком берегу
Врастают в землю прочно, год от года.
Горячий ветер лижет Селенгу.
Кирпич алеет в мареве восхода.
Песок и ветер хлещут по глазам,
Но со слезой яснее вспомнишь: лето,
Кавалерийский полк в стенах казарм
Томится ожиданием рассвета.
С окрестных сопок сняты патрули,
Комэски в штабе склеивают карты,
А над ночным безмолвием земли
Развёрнуты песчаные штандарты.
Они летят над самой Селенгой,
Воды касаясь пыльными кистями,
Где плоский берег выгнулся дугой,
Как верховой со срочными вестями.
В тугих чехлах укрыт знамённый шёлк.
Молчит труба. В потёмках к эшелону
На станцию орденоносный полк
Вытягивает узкую колонну,
Чтобы теперь в столовке полковой
С плакатом про героев Халхин-Гола
Плеснуть в стаканы водки даровой
Под лязганье казённого глагола.
Есть винегрет и верить, что твоя
Жизнь удалась. На полку встанет книга.
И выползет из черепа змея,
Чтобы ужалить старого комбрига.
Четыре дня на юг, на юг,
Четыре долгих дня
Он торопил коня на юг
И не щадил коня.
В кровавой пене конский бок,
Глаза — красней вина,
Но мчится бешеный седок
И шпорит скакуна.
И тот, кто сорок лет назад
Вознёс его в седло,
Кто гнал его сквозь дождь и град,
Промолвил, опуская взгляд,
Вздыхая тяжело:
«Довольно, дам покой ему.
На этом берегу
Он — лист дубовый, к моему
Прилипший сапогу.
И я стряхну его с ноги,
Пускай летит в огонь,
Туда, где сняты сапоги
И отдыхает конь».
что происходит
с монахом плот
против теченья плывёт
люди смотрите
с монахом плот
против теченья плывёт
в колокол бейте
с монахом плот
против теченья плывёт
видится плотнику гвоздарю
хмельнику мельнику рыбарю
против теченья плывет
к Свято-Юрьеву монастырю
против теченья плывёт
честной монах будь судия
сомненьям нашим и разбродам
на море-Ильмене ладья
стоит под воском и под мёдом
с Ионой неревским купцом
по рекам и волочным тропам
пойдём за медью и свинцом
а может и за вечным гробом
чтоб не попасть под грабежи
жену не обратить вдовицей
где больше веры расскажи
в каком монастыре молиться
ведь говорят что храм иной
питает лучше души наши
о том что вера за стеной
потешнее не слышал блажи
так где она ответь сейчас
запутавшимся без утайки
отвечу
вера только в вас
понятно ли
с Христом ступайте