За час до полуночи первая гаснет звезда,
на которой не имя стоит, а порядковый номер.
А стало быть, время начать свою повесть с листа
и чернил, ведь герой мой пока что не помер,
только лег под деревьями, спал до вечерних огней,
а потом разбежался и начал отсчет до финала.
Мне с другой стороны, безусловно, видней,
что финала не будет: и это героя сломало.
Здесь отсутствие финиша, белый туман,
то есть что-то сегодня неладно в любом королевстве,
то есть зря запускает он руку кому-то в карман —
недостаточно действий.
И новелла закончится фразой “за час до полу-
ночи первая гаснет планета”.
И гаснет планета.
Мой герой продолжает сидеть на бетонном полу
и смотреть, как стоит на ребре, насмехаясь, монета.
Когда уходит Карлсон на войну,
Стянув плечо ремнём противогаза,
Забудьте всё. Простите шалуну
Его былые детские проказы.
Забудьте плюшки, битое стекло.
Всё это позади. Всё это — детство.
Он покидает вас и старый дом
На крыше оставляет вам в наследство.
Он не всегда был скромен — ну и пусть!
Он покидает вас и оглянуться,
И крикнуть хочет снова: «Я вернусь!»
Но он не может обещать вернуться.
Не плачьте, фрёкен Бок. Пора придёт —
Наплачетесь. В родимую сторонку
Холодный ветер почты принесёт
Недобрым утром злую похоронку.
И, распечатав голубой конверт,
По черным строчкам пробежав глазами,
Оплачете сегодняшний момент
Горючими, тяжелыми слезами.
Но ты, Малыш, когда произойдёт
Какое-то неведомое чудо,
И Карлсон, старый друг, к тебе придёт
Живым, непокалеченным оттуда,
И сбудутся заветные мечты,
Ты, звук мотора из окна услышав,
Воскликнешь снова: «Карлсон! Это ты!»
И вы опять отправитесь на крышу.
Дом уютный и большой.
Ключ в кармане.
Печь что надо!
Ох, горячая печка,
Но неведомое нас так и манит —
Снова хочется в дорогу… с местечка.
А конёк-то, а труба, а стропила,
Аккуратненький забор из сосёнок,
Но в бору брусничник снегом прибило,
И за омутом родился лосёнок.
Там — за окнами и дверью — исканья,
Скачет весело неструганый посох.
Так что веру не построишь из камня,
А надежду не сколотишь из досок.
Утка — в монокле пруда —
будто дефект зрения — точка, точка
и вдруг — опять запятая, а потом — что за ерунда —
точка с запятой, двоеточие, дефис — очень
занятная пунктуация. И вот — сильный взмах,
тихий всплеск, шуршание оперения —
это полёт над поверхностью, это — акт
освоения космоса, где ты нынче первый.
Утка — в движениях текста —
изменчивый знак, начертанный лёгкой рукой,
свободной и от тяги к сомнительному прогрессу,
и от оружия предков, приносивших в лесу за рекой
жертвы богам —
теперь там лишь след сапога
набравший болотной воды.
Над лесом — сгущается дым
укромных торфяников в приступах пламени.
Два крыла — оставляют его позади,
отталкивают назад плавными
толчками воздуха, ощутимым воочию.
И тут пунктуация становится долгим, пристальным многоточием…
Из семечка — стебель,
кочующий по равнинам воздуха,
из глаза — слеза — что уже стерпит
то, что ты не стерпел, порезавшись острым,
из груди — выдох, выжатый кислород —
будто высушенное бельё на верёвке голоса,
из подъезда — народ —
чёрно-белые полосы —
череда клавиш,
на которых беглые пальцы
эмоций выдали фальшь,
но сыграли свои вариации…
Я сегодня Новый год встречаю
Вдалеке от комнаты своей.
Я себя не чувствую новей,
И скучаю… Как же я скучаю!..
А в кармане милые ключи,
И привычный запах различаю…
Ты налей мне кофе или чаю,
Сядь со мною рядом, помолчи…
Но опять бокалы наполняет
Этот славный парень Вальсингам,
И его встревоженным рукам
Старая гитара доверяет.
Птичий глаз наводят на меня:
Он запомнит нужное мгновенье, —
Чтобы дней соединились звенья,
Чтобы время двигалось звеня,
Как ключи… А где-то кот мяучит…
Вальсингам усталый не поет…
Я сегодня встретил Новый год.
Он меня чему-нибудь научит.
В автобусе, в «пробке» слагаешь стихи,
записываешь на стекле запотевшем,
но тут же стираешь и каешься: «Грешен!»,
прикидываешься немного глухим,
чтоб только не слышать, как шепчут вокруг,
как пальцами тычут и думают громко,
не чувствовать, что обозначилась кромка
листа, за которой нет букв, но есть звук,
и шепчешь, уйдя в диктофон с головой,
закрывшись руками от взглядов и шума:
«Я верю, что счёт мой покроет с лихвой
за кромкой листа подведённая сумма…».
Старики — уходят, ты — жуть как жив,
И годишься им в мотыльки.
За тобою стоптаны миражи,
А за ними — лишь башмаки.
Но они прошли через много драк
За возможность всерьёз молчать,
А тебе достанется штюрм-унд-дранг
С их плеча.
Трамвай проходит через частный сектор.
Дома, сараи, гаражи, подснежник.
Надежда Юрьевна в поношенной одежде
Стоит и смотрит далеко куда-то,
Туда, где рельсы огибают вечность.
Подснежник бледный, как апрельский вечер,
Что фонарём замечен и подсвечен,
Что фонарём как будто рассекречен,
Смущённо ёжится в проталине своей.
Надежда Юрьевна идёт, идёт куда-то,
Туда, где меркнет полоса заката.
Трамвай бежит за ней, звенит: «Прости! Прости!
Дай рядом быть с тобой в твоём пути,
Смотри, смотри, весна нас догоняет…»
Фонарь дрожит, почти что догорает.
Подснежник ёжится и головой кивает.
«Останься с нами, посмотри: весна!-
Кричат сараи, гаражи, дома.-
Надежда, Наденька, прости нас, умоляем!»
Надежда Юрьевна усталая, седая
Им говорит: «Весна идёт.
Давайте руки, встанем в хоровод.
Трамвай, звени, фонарь, свети, цвети, подснежник.
Встречать весну негоже без надежды».
Воскресным утром Арбат созерцает
Наталья Емельянова
Воскресным утром Арбат созерцает —
Ноябрь выплакан, птицы спят
На проводах, человек с гитарой
Идёт куда-то к себе, назад.
Воскресным утром в зелёной церкви
Тепло и свет восковых свечей,
Арбат задумчив и не кокетлив,
Арбат из окон и из дверей,
Закрытых наглухо тихим утром.
В зелёной церкви тепло и свет,
В густом тумане зелёный купол,
В зелёной куртке иссохший дед
Идёт куда-то в тоску Арбата.
Тепло и свет в бороде седой,
Идёт зачем-то в тоску Арбата
Зелёный дед, может быть, святой
Вдруг оказавшийся на Арбате
Воскресным утром в безмолвный час?
Пока мы спим на своих кроватях,
Зелёный дед, помолись о нас.
Рассвет, рассвет. Раз — и свет.
В застенчивом мае так рано светает,
Что кажется: ночи нет,
Что кажется: целый свет
Всех любит и всё прощает.
За лесом собака лает.
Рассвет её гладит рукой:
Не бойся, ведь я с тобой.
Рассвет, рассвет.
Майский жук — чёрный человек,
Майский жук — чёрный майский снег,
Ну а ночи как будто нет,
Будто нет этой чёрной ночи.
Ты качаешь в кроватке дочу,
И в тихом её дыхании
Ты чувствуешь: май же, май же…
Рассвет, рассвет.
Ты хочешь найти ответ,
Ты знаешь давно ответ.
А ночи действительно нет.
Рассвет тебя гладит рукою:
Не бойся, ведь я с тобою.
Ты жмёшься к его ладони,
Майский жук сел на подоконник,
Ты гладишь его рукой:
Не бойся: я здесь, с тобой.
Даже облаком, даже теперь
Я к тебе непременно приеду,
Потому что идут через Пермь
Все дороги, ведущие к свету.
Потому что хрустальная нить
Зажигается там, где опасно,
Потому что пускают звонить
С колокольни на Светлую Пасху.
Мой фонарик, театрик, вертеп,
Где усталому угол постелен,
Этот город окон и судеб
Вдоль мигающей Камы прострелен.
С зоопарком лицом на отель,
С дирижаблем, садящимся криво,
Город Молотов, город-коктейль
За восьмую секунду до взрыва.