Зурабу Нижарадзе
Художник рисует быка.
По чистому полю листочка
Гуляют перо и рука
Свободно, рассеянно, точно.
Неведомой жизни исток.
Вот бык. Он плывет в океане.
А всё остальное — в тумане…
Рука, и перо, и листок,
И женщина, и облака,
И волны проносятся мимо…
Гуляют перо и рука,
Рассеянно,
Непоправимо.
Так кончается баллада,
Как кончается весна.
И печалиться не надо,
Что кончается она.
Счастье кратко,
Зыбко море,
А улыбка — вспыхнет вновь
Нам на радость, и на горе,
И на гибель на просторе,
И на пир,
И на любовь.
«Летали брови без лица,
порхали мокрые ресницы
умерших женщин…» — до конца
июля это всем приснится.
Ей снилась собственная кровь
скорее плоской, а не красной,
ей снилась собственная кровь
не ситцевой и не атласной.
Ей снилось: кровь её висит
на длинной бельевой (не скажем:
верёвке) и почти кипит,
точнее — закипает. Важным
мне кажется её наклон
в горизонтальную тряпичность,
+ ветер с четырёх сторон,
четырежды асимметричный
пространству ветренного сна,
которое назвать пространством
нелепо, ибо так странна
си страна непостоянства.
Ей снилась кровь как простыня,
хрустящая с мороза, даже
преувеличивая, я
преуменьшаю сон. Прикажем
ему окончиться в стихах,
но он возникнет за стихами…
Ей снилась кровь (читайте — прах,
читайте — страх) — читайте сами.
Ей снилась кровь, она могла,
но не сумела стать любовью,
и женщина изнемогла
изогнутой над кровью бровью.
Возобновляющийс взгляд
вернулся к ней, и кровь вскипела.
Она двенадцать раз подряд
пыталась возвернуться в тело.
Она проснётся никогда,
точнее: никогда проснётся,
и сильно красна вода
над ней сомкнётся.
Мушиный танец звезд, на все, на все похожий.
Безумная шумит сухих небес трава.
И духа серебро во мне покрыто кожей
несеребра.
На отмели времен, прижавшись к человеку,
вселенная молчит, не кратная семи,
а кратная его отчаянному бегу
вдоль смерти искони.
Мы все еще бежим в продолговатом дыме
дыханья своего по мякоти земной
и падаем в нее такими молодыми,
что просто — божемой.
Нас облегает снег, нас обретают воды,
чужая память нас волочит по земле,
мы падаем в костры невидимой свободы
и ползаем в золе.
Нас настигает жизнь, когда мы умираем,
и взглядом, и рукой мы раздвигаем смерть
и смотрим на себя, и безупречно таем,
и продолжаем петь.
И рушится трава, и птицы исчезают,
и дети голосят, и рушится трава,
и духа серебро торжественно пылает
в тисках несеребра.
Комната, прокуренная нами.
Сжатый воздух. Лампочка в пыли.
На обоях синими волнами
Море размывает корабли.
Из колонок слышен тембр Стинга.
Фоном. А во взгляде — корабли.
В общем-то, обычная картинка:
Волны плюс отсутствие земли.
По обоям движется цунами,
И прибой вливается в отбой.
Комната, прокуренная нами…
Пустота, воссозданная мной.
Горит звезда. В окно струится ночь —
нет лучше для стиха инварианта.
Но, фабулу пытаясь превозмочь,
клубок из рук роняет Ариадна.
Пульс нитевиден. Голова болит.
Со всех сторон рассеяна Расея,
и звуков тупиковый лабиринт
теснится в горле пьяного Тесея.
Осиротел лирический плацдарм,
но боль в виске пульсирует не к месту —
всё это нужно, чтоб была звезда —
«Послушайте!..» И далее по тексту.
Среди равнин всё реже взгорья,
мне эта местность не нова,
беспечно зреют в подмозговье
провинциальные слова.
И мил мне, как резной наличник,
их тихоструйный перешёпт,
когда сижу я без наличных
и никуда не перешёл —
ни через Рубикон, не через
ребристый времени порог,
и чёртовы скрипят качели
(раскачиванье — не порок,
нет, лишь невинная забава
для одинокого ума).
Мне жаль, что раньше я взаправду
считал, что мир — это тюрьма.
Нет, мир — это свердловский дворик,
его обычен колорит.
Здесь пьет палёнку алкоголик
и с небесами говорит,
здесь по заведомым дорожкам
идут неведомо куда
сплошные люди. И нарочно —
висит. Не падает звезда.
Выбивая, как пыль из ковра,
исковерканный голос из горла,
я ничем не могу рисковать,
кроме речи, и это прискорбно.
Одинаково звук искажён
при грудной тишине и при оре,
и поэтому лезть на рожон
бесполезно уже априори.
Но пока пика звука остра,
между строчек не может остаться
языку посторонний экстракт
из бесстрастных и мёртвых абстракций.
И когда, как пожарный рукав,
размотается стих в разговоре,
я впадаю в него, как река в
голубое крахмальное море,
чтоб уже утонуть без обид
в этой мягкой и призрачной каше,
и помехами в горле рябит
неизвестный божественный кашель.
И никто с небес не следит за нами.
И дожди ночами впадают в лужи.
Временами плохо, но временами
Хорошо настолько, что лучше б хуже.
Регулярно врёшь себе в каждой фразе.
Это тоже бегство в каком-то роде.
Хочется работать на скотобазе,
То есть приобщаться к живой природе.
Но повсюду холодно и паршиво.
И дожди неделями. И хреново.
Потому и купишь в киоске пиво.
Самое дешёвое, честно слово.
Оставаться в статусе идиота
Нет ни сил, ни времени. В этой фазе
Даже и не высказать, как охота
Сдохнуть! И работать на скотобазе.
Бегать голышом по просторным залам,
Радовать зверюшек улыбкой Бога,
А потом уволиться со скандалом,
Потому что праздника стало много.
Стало много счастья. В таком экстазе
Заявить бы миру предельно прямо:
Хочется работать на скотобазе…
Господи, прости, помоги мне, мама.
Но дожди ночами ложатся в лужи.
А наутро всё повторится снова…
Потому что будет настолько хуже,
Что чего уж там, так и так хреново.
Это или танго в ритме вальса,
Или это сбои ритма в марше.
Не звучит. А кто бы сомневался,
Кроме капитана старой баржи.
Он глотает ром на фоне течи
Из почти разбитого стакана.
Он устал от бессистемной речи
Так же, как и речь от капитана.
Он поёт о чём-то до полудня,
Прожигает жизнь огромной лупой.
Он заткнул пробоину на судне
Самой глупой крысой. Самой глупой.
А потом — гавайский ром и сальса,
Папиросы, девочки в бикини…
Это плыло танго в ритме вальса
В пустоту на бесконечной льдине.
Ничего теперь уже не свято,
Кроме исковерканного танго.
Это реконструкция заката
Капитаном тысячного ранга.
Капитан молчал. А в патефоне
Музыка жила. Меридиана
Резко искривилась на ладони
После сорок третьего стакана.
Даже ватерлиния от жути
Гордо прогибалась подо всеми.
Ранг «последняя» любой минуте
Нехотя присваивало время.
Кружится на старом патефоне
Музыка, привыкшая к стакану,
Потому что жить на этом фоне
Нужно ей, но вряд ли капитану.
Вода, прозрачная от века, —
водою или паром выйдет.
Не жди от времени ответа:
оно тебя в упор не видит;
вода водою в воду канет —
такой исход для нас не нов,
и солнце прозвенит в стакане,
его заполнив до краёв.
Ты задыхаешься во взвеси
времен, упущенных, как поезд:
в известняке не слышно вести,
гул к нам доходит, успокоясь;
он оглушителен, как снег,
он мир являет белой голью —
из белизны многоугольной
в побеге явственен — побег;
и ветка убежит туда,
где мир пестрит, густой и цепкий,
где свет царит. И контур ветки,
гляди, исчезнет навсегда.