Гости фестиваля

Литературные встречи: Андрей Коровин. Поэзия литпроцесса

Литературные встречи. Поэзия литпроцесса. Поэт и культуртрегер Андрей Коровин представляет свои новые поэтические книги «КЫМБЕР БЫМБЕР» (Россия) и «Жизнь с разрешением ru» (Польша) и рассказывает о литературной жизни и знаковых литфестивалях России.

Литературные встречи. Наталия Розман (Москва)

Мастер-класс от ведущего редактора издательства «Эксмо» на тему взаимодействия автора с издательством и редактором. Букпитчинг.

«Котофизика и котохимия» Ирина Горюнова (Москва) и Алексей Лисаченко (Екатеринбург)

Встреча с детьми в библиотеке им. Кузьмина соавторов детского проекта издательства «Clever» (Москва) «Котофизика» и «Котохимия».

«Час прозаиков». Алексей Сальников (Екатеринбург) и Павел Селуков (Пермь)

«Час прозаиков». Алексей Сальников, лауреат премиии «Национальный бестселлер» (Екатеринбург) и Павел Селуков (Пермь). Тренды в современном нарративе.

ЛЮБОFF

Сегодня снег. Идет полгода.
Я тень по комнате пронес,
Ты обозналась: «Прохор Котов?»
Он плохо кончит, этот пес…
Под мышкой левой стих скребется,
Какой навзрыд, такой на вид.
Без спирта здесь не обойдется –
Рубцуй, вскрывай мой алфавит!
Ты – летописец, я – подписчик.
Ты по душе, я за душой.
Что, не дошла до церкви нынче?
Вот я до рюмочной дошел.
Затем к писателям подался:
Ламбадой женщин поражал.
Там даже глаз мой не валялся,
А ты пытаешь: «С кем лежал?!»
Ну, хочешь, встану на колени?!
Родная, что ты, встань с колен!
Кто любит, тот не околеет.
Неуловимый майский день
Стыдливо жмется у парадной
По горло в тесной белизне.
Сегодня праздник. Ты не рада?
Полгода снег. Полгода снег.

…

Нельзя попроще? Цен
Пониже, да абстракций
Поменьше. Нам бы цел-
Оваться без оваций,
Несчастный взять билет
И не оставить адрес.
– Постель берете? – Нет,
Постель уже взяла нас.

…

Тебе легко дышать на этом свете тесном.
Ты роза всех ветров в морях радиоволн.
Твой голос и глаза – от Бога по наследству;
Ты больше всех других похожа на него.
Не знал тебя, но ждал: мы связаны без связи.
Как тесен наш мирок, рассчитанный на всех!
Неловкое мое молчание – развязней
Красивого словца, не начатого с «эл».
И все же тишина – не лучшая из грамот;
Ты тихо мне поешь, и слуха не отвесть.
И самый тонкий звук качает купол храма
На-голубой-крови заброшенных небес…
Я думал, Бог на юг сбежал: уж не в аду ли
Искать Его, чтоб нас, охрипших, распевал?
Но вот твои глаза… и кто бы мог подумать!
Ну что тебе сказать: не крал, не убивал…
Как хочется тебя воспеть и обессмертить
Посредством хоть одной посредственной строки.
Но это суета. Твое живое сердце,
И голос, и глаза – все смерти вопреки.

Cтихи о советском ёжике

Летит по небу ёжик
Без крыльев и колёс,
Не знает даже ветер,
Зачем его принёс.

Но вот внизу граница,
Граница на замке,
И чуткие радары
Проснулись вдалеке.

Советский истребитель
Взмывает в облака,
Чтоб ёжика ракетой
Достать издалека.

Но ёжик истребитель
На взлёте увидал
И галстук пионерский
На шею повязал:

Пилоты не допустят,
Чтоб ёжик был убит —
Он наш советский ёжик,
Пускай себе летит !

Черные бабочки

На каком языке я с тобой говорю
На каком наречии отвечаю
Если пыль на наличниках неземная пыль
Если созвездия непривычны
глазу
Говорю я
Или умер уже давно
Сам механизм вещания
Или сквозь трафареты за персеидами
с вещами
вышел
Только кто-то остался блажить внизу
Исступленно ссылаться на рудименты
На каком языке я с тобой все еще говорю
Если ты продолжаешь слышать
Чуть менее четко но все еще ты
Как прежде меня
В пределах твоей головы персеиды
И я
Мы вернемся с вещами в кровать
Что ты продолжаешь качать для взрослого
И слышишь несуществующих
Но пыль на наличниках неземная пыль
Мой демон наелся
Мой бог не желает смерти
Скрежет архаики
Это ты говоришь со мной
Махаон о стекло разбивает тельце
привычно глазу
Молчи

Чернозем

Сначала мне было известно лишь то, что ты
Где-то сломала ветку, сирень упала.
Не так, как падает царство сарданапала,
Рушится дом или целый земной пустырь:
Четыре слона и мертвая черепаха.
Медленно, плавно падала ветка. Пахла?
Все, что хотелось узнать: ты успела вдохнуть
Смерть эту хрупкую? Жизнь из нее вдохнула?
Снят первый слой, первый кадр,
шепнула:» Та ну…» —
Будто бы утонула
(Одиночки идут по воде, а двоим — тонуть,
Делай что хочешь, марио, с мариулой).

Ветка сломалась, надломлен библейский тростник,
Мимо сирени — языческая тропинка.
Ночью цветы раскрываются средь трясин.
Ева теперь раскованно-многолика,
Бражником бьется, сумерки только трогай…
Слой номер два — это глина. А глина — Богу.
Кто еще может слепить
третий слой мифичный:
На новобрачных смотрят глаза яичниц,
Покуда ребенок сосиской в зрачок не тычет.
Это Вселенная гуру меняет на тичер,
Дождь распинает пакеты, в них ветер — стыл,
Слой чернозема в памяти смыт помалу.

Сначала мне было известно лишь то, что ты
Где-то сломала ветку, сирень упала.

Монолог Моисея

Ой-вэй! Хабаровск, Амур, Енисей.
На сухой земле рассуждать легко!
Так совпало, поверь, Моисей,
что Еврейский АО тут недалеко.
Фараон пролетает на двуглавом Ра,
говорят, тормозить потопы он тоже горазд!
Это так же легко как продавать нефть и газ,
и выщипывать перья из немого орла.
Я средь этих лесов — местный Дед Мазай,
но с поправкой на имя — «взятый из воды».
И, прости, фараон, или ты не замай,
или перестань народ изводить!
Ведь понятно, даже, косноязычному, мне, —
то, что говорят, — истине не соответствует!
В этой стране быть одному на уме
слишком гибельно, когда страна бедствует.
Мне, по опыту ясно — разверзнуть воды
тут сложнее, как минимум, раз в десять!
Никуда людям отсюда не деться,
потому остаюсь, остаюсь с народом.
Но, поверь, фараон и вся фараонная братия, —
на сухой земле рассуждать легко.
Вместо вас спасаю людей на катере,
нараспев хрипя: «Лэт май пипл гоу»!

…

Она смеялась наизнанку
и постигала бесконечность
юдоли вечного сиянья,
что выжигало ум и сердце,
и не участвуя в спектакле,
всегда оказывалась в центре
объектом нестерпимой страсти
толпы блаживших и блаженных.

И своды храмов православных,
и небосвод лесных ашрамов,
и мшистый быт, и технорейвы
в калейдоскопе дней метельных
сменялись, а она смеялась –
сам бог крутил те карусели,
и от падений сотни шрамов
остались, но их нет на теле.

Моя безумная Цирцея,
катай же бусинку по сцене –
орда мужей сопит свинея
и брызжет на манжеты семя, –
нас отделяют сто дней лета
от первой встречи до конечной,
почти семь сотен километров
и исковерканная вечность.

Вот с Петроградки на Таганку
мчит поезд – пару дней развеять, –
и вещи собраны в охапку,
и в чудеса есть силы верить,
а я стою на полустанке
мрачнее Северной Кореи,
смотрю, как свет купе тускнеет
в пространстве, где редеют ели.

Позволь из памяти мне сгинуть,
сойти с путей, покинуть местность
и с упоением постигнуть
юдоли скорбной бесконечность.

[Юдоли скорбной бесконечность]