Гости фестиваля

«Литературные встречи» с Амарсаной Улзытуевым

Встреча с Амарсаной Улзытуевым, российским поэтом (Улан-Удэ, Москва), основателем новой системы стихосложения. Участником Хлебниковского фестиваля «Ладомир 2012», Фестиваля поэзии «Благодать большого снега» в Якутии (2013), Российского турнира поэтов «Красная площадь» (2016) и др. 16+

«Литературные встречи» с Ниной Садур

Встреча с классиком российской драматургии, автором пьес «Чудная баба», «Панночка» и др., прозаиком и сценаристом, Ниной Садур (Москва). 12+

…

Это ж надо, какая трезвость!
Ничего-ничего, пройдёт.
В меня зеркало засмотрелось,
Обнаружив глаза и рот.

Наполнитель всего пустого:
Скрип сердец да под стук колёс ––
Цирк уехал, оставив снова
Чемоданы девичьих слёз.

Ну, и спрячешь себя под кофтой?!
Ну, спасёшь сантиметр души…
Завтра здесь без тебя подохнут
Все цветные карандаши.

В руки флаг –– и танцуй свой танец
На карнизах случайных сцен.
Оставляю себе на память
От тебя ноль один процент.

…

В городе N прорастают зелёные хвори,
В городе Т закрываются на зиму рты,
В городе Why распевается дворник Григорий —
Песни орать для осенней своей глухоты.
В городе Как население падает низко,
В городе Так население вширь не растёт,
В городе Жо в жёлтых листьях идёт активистка,
Листьям ломая хребты, наступая, идёт.
В городе Call не звонят, уезжая, трамваи,
В городе Мы не осталось зеркал и стекла,
В городе Здесь просыпается серая стая,
Чтобы не петь и не пить, — я бы так не смогла.

Станисславия

Покрашу реки кровью сына
убитого в полях Ваала
и дочерей моих любимых
сожму рукой не левой, правой,
куплю жене платок – кольчугу,
копьё, чешуйчатые сани
и лошадей пущу по кругу:
кнутом в ребро, в глаза весами.
Над конурой закину знамя,
под купол буду лить молитвы
и плач старух. Кусали псами
моих детей убитых в битве.

Королева пьяна

Королева пьяна. Попросите каретного.
Королева уснула — больная и бОльная.
От поклонов уставшая. Мертвенно-бледная.
По таким уже плакала Первопрестольная.
У таких, как она, не бывает проигранных
Переигранных партий и замков с оковами.
До зачатья её наказание выбрано —
Очень часто такие рождаются вдовами.
Королева пьяна. Королевство распродано,
Но всё крепче любовь, что бессмысленно дарится,
И крепчают напитки в желудках у подданных,
Чтоб не видеть, как их королева состарится.
Безбородая мудрость да тело бескостное,
И, куда не посмотришь — одни приведения —
Нужно что-то родить, но притом — венценосное.
А, родивши, отдать в монастырь на съедение
Участковой сестре, замурованной в башенке,
Где за тысячу лет всё по-прежнему — молодо.
До момента, когда участковые стражники,
Сообщат, что народ её умер от голода.
Тяжесть прожитых дней размозжает короною,
Перепуганный дьявол за волосы вытаскал.
Но никто не увидит, как плачет бессонная
В полумрачных покоях общаги на Дмитровской.

…

Как Бог рождается в изгибах
Асимметричного лица,
И разговорчивая рыба
Поэтов ловит на живца,
Как убегая из Содома
На дочерей взирает Лот,
Как линии моей ладони
На перекрестье держат лоб,
Как лодка дремлет на безводье,
Не помня вёсел и гребцов,
И улыбается поводьям
Твоё красивое лицо,
Так баюны твоих историй
Всё ходят по цепи кругом,
И утопает в мёртвом море
Животрепещущий Содом.

…

Где-то в душе ты плюща ощущал кровоток.
Между свечей, еле слышно дрожала межа.
Словно комар, ты по капле берёзовый сок
Начисто выпил и к дому назад побежал.
В нём муравейник, которому обувь мала,
И не страшна твоя ветка, ворошь не ворошь,
В нём ты услышишь, как капает в темя смола
И по ладоням бежит муравьиная дрожь.
Будто и не было этой травы под ногой,
И до забора полста твоих детских шагов.
Будто ты всё ещё там. Или кто-то другой
Вместо тебя, под плющом ворошит муравьёв.

…

Поэт поэту — друг, товарищ и враг.
Поэт — он не просто хомо, не лупу съест.
А некогда был ты лучшим в моих мирах,
а я рассекала первой — твоих окрест.
А некогда ты без стука врывался в ритм,
в метафору, метонимию и гротеск.
А некогда я входила в тебя, как в Рим,
сбивая, что палкою галочек, поэтесск —
(сидят на издревоточенных в пыль ветвях,
не видят, где им упасть, подстелить чего,
и сами подстелют себя под себя же — бах!) —
такое вот в нашей рощице истецтво.
А я не в ответчиках, я не в лесу уже,
уже не на пальме, прозрела, эволюци-
онировала, как цыпленок от Фаберже,
и вижу, где правда, текучая, будто ци.
Пронзит меня насквозь и далее понесет
идею о том, что ты более мне не Рим.
А все потому, что мое непростое всё,
и даже на капельку сердше, чем сердце, — Крым.
А там, где не ведаешь ты, как любить его,
а там, где не чувствуешь ты, как его любить,
какой из тебя император? Карманный вор.
Замыленный амфибратор. Всё просит пить,
и кушать — глазами и гильзами, — лишаём
пытается впалзывать к нам, векорукий Вий…
Но утренним светом очищенный окоём
уже не вмещает всех точек с периферий.
Уже не вмещаешься. Так отползи за бан
аккаунта, не окисляйся на нём, как медь.
Поэте поэтови — антропофагурман.
Поэт поэту — друг, товарищ и смерть.

…

мысль изреченная — есть ложка,
которой можно зачерпнуть
из чаши истины немножко,
в чём соль распробовать и суть

мысль изреченная — есть вилка,
которой можно подцепить
частицы сытности великой —
и дать кому-то есть, как пить

а мысль сокрытая — есть банка,
что ждёт консервного ножа
или пожизненного бана,
откупорить — легко, но жаль

Стихи о собаке

когда сижу за работой
у компьютера,
а собака лежит на коленях —
иногда не глядя поднимаю ее под передние лапы, прижимаю к себе,
говорю ей: Дура ты, дура.
а сейчас, не отрывая глаз от экрана, — машинально снова поднял ее,
прижал,
говорю ей: Дура ты, дура, —
потом посмотрел:
а на уровне лица ее хвост и попа (видимо, лежала наоборот),
и ведь даже не пикнет.
Висит вниз головой.

вот так и нас бог поднимет
непонятно за что

Я называю свою течную суку — то мальчиком, то котенком,
наверное, ей неприятно, но это уже неважно:
ей будет одиннадцать лет, а мне будет — 48,
когда я останусь жить, а собака умрет (однажды).

Но пока ты еще жива и у тебя — первая в жизни течка,
я хожу за тобой с белой наволочкой — и везде, где успел, подстилаю.
А между прочим, собачья кровь —
сначала мелкая, будто сечка,
а потом — виноград раздавленный, темно-красная и густая.

… К слову сказать, этот ужас мужчины перед
женской регулой, слабостью — и всеми кровными их делами
очень забавно выглядит: я ношу ее, суку бедную,
словно подбитого лебедя, под Аустерлицем раненного …
А она свесив голову, смотрит мне на ботинки,
лживая, глупая, черная и почему-то сама растерянная.
— Ну что, — говорю, — котенок? долго манипулировать
собираешься? пачкать мне джинсы уличные, пятнать мне стихотворение —
этой своей идиотской железной жертвенной кровью? —
Собака вздыхает тяжко и я уже — капитулировал.

Потому что я сам считаю
ее — своей последней любовью.

Ну а последняя любовь — она ведь всегда такая.
Однажды она спала (трех месяцев с чем-то от роду)
и вдруг завыла, затявкала, как будто бы догоняя
небесного сенбернара, огромного, будто облако.

А я подумал, что вот — рассыпется в пыль собачка,
но никогда не сможет мне рассказать, какая
была у них там, в небесах, — веселая быстрая скачка
и чего она так завыла, в небесах его догоняя.

Но всё, что человек бормочет, видит во снах, поёт —
всё он потом пересказывает — в словах, принятых к употреблению.
Так средневековой монахине являлся слепящий Тот
в средневековой рубашке, а не голенький, как растение.

Поэтому утром — сегодня — выпал твой первый снег,
и я сказал тебе: Мальчик, пойдем погуляем.
Но мальчику больно смотреть на весь этот белый свет.
И ты побежала за мной. Черная, как запятая.

— Вообще-то я зову ее Чуней, но по пачпорту она — Жозефина
(родители ее — Лайма Даксхунд и Тауро Браун из Зеленого Города),
поэтому я часто ей говорю: Жозефина Тауровна,
зачем ты нассала в прихожей, и как это всё называется?

… Если честно, все смерти, чужие болезни, проводы
меня уже сильно достали — я чувствую себя исчервлённым.
Поэтому я собираюсь жить с Жозефиной Тауровной, с Чуней Петровной
в зеленом заснеженном городе, медленном как снеготаянье.

А когда настоящая смерть, как ветер, за ней придет,
и на большую просушку возьмет — как маленькую игрушку:
глупое тельце её, прохладные длинные уши,
трусливое сердце и голый горячий живот —

тогда — я лягу спать (впервые не с тобой)
и вдруг приснится мне: пустынная дорога,
собачий лай и одинокий вой —
и хитрая большая морда бога,
как сенбернар, склонится надо мной.

Волкова Марина Владимировна

Родилась в 1958 году. Живет в Челябинске. Издатель, культуртрегер, автор и организатор социокультурных проектов («Читательские марафоны», «История в лицах», «Я живу на Урале», «Современная поэзия. Современный человек» и другие), соавтор проекта «ГУЛ» (совместно с Виталием Кальпиди). Участник и член жюри фестиваля «Компрос » в 2014 году.

При создании антологии «ГУЛ», определила ее задачи следующим образом: создание реального поэтического кластера на Урале вообще и в Челябинской области в частности. Реальный поэтический кластер — это осознание обществом того, что а) поэзия существует вообще, и уральская — в частности; б) эту поэзию нужно/можно читать; в) поэтические книги нужно/можно покупать. В рамках работы над данной антологией, были напечатаны более трех десятков уральских авторов.

«Издательство Марины Волковой» занимается выпуском художественной литературы и пропагандой чтения с 2006 года. Благодаря работе издательства были отобраны и изданы произведения более 30 современных детских и взрослых писателей из девяти стран мира.
За 7 лет работы было проведено более 500 встреч с писателями, более 80 000 тысяч читателей из России и Белоруссии успели познакомиться с писателями Южного Урала во время реализации проекта по продвижению чтения «Читательские марафоны». Проект активно развивается и успешно реализуется по сей день.