Я крестом вышиваю крест.
За окном опадает лист.
Под кроватью смеётся бес –
он всё спутал и тянет вниз.
Только слышу замочный лязг,
слышу крики, древесный треск.
Стал как перст облетевший вяз.
Я, как вяз: абсолютно без.
И не нужно уютных стен –
я один, вышиваю крест.
Мой древесный рисунок вен
так похож на застывший лес.
Проснулся утром, включил телек, там как обычно —
Сирия, Америка, кризис, короче, мрак.
Я допиваю свой кофе с ложкой сахара, думаю, ладно.
Щас пойду на работу, куплю козинак.
Иду пешком, кругом слякоть, лужи, весна же,
Погодка не очень — че-то ветер, дождик, дубак.
Захожу в магазин у работы, греюсь немножко,
И за 46 рублей беру себе козинак.
На работе как обычно, бумаги, справки дурацкие,
Клиенты жалуются привычно, что мол в жизни бардак.
Я киваю с умным видом, а про себя тихонько мыслю.
В обед закроюсь в кабинете, буду грызть козинак.
Коллеги всё стонут — телеграмм заблокировали,
Зарплата маленькая — короче, всё им не так.
Я про себя думаю — «Да нормальная зарплата»,
И с веселым хрустом жую козинак.
Вечером дома тепло и уютно,
Телек не смотрю даже, что ж я — дурак?
Улыбка ползет по лицу от мысли,
Что завтра куплю себе ещё козинак)
Ты вряд ли слышишь, как здесь пустота
Звенит,
Ты вряд ли знаешь о чувствах в бутылке
Виски.
Меня к тебе тянет, как самый большой
Магнит,
Как буквы в словах обнимаются в мятом
Списке.
Ты вряд ли знаешь мои наизусть
Стихи.
Они для тебя как шелест листка
Бумаги.
На белом холсте проявившиеся
Штрихи
Не станут началом бессмысленной скучной
Саги.
Ты вряд ли забыла мой тембр и все
Слова,
Мои поцелуи и плавный полет
Касаний.
И пусть бесконечно ты будешь всегда
Права,
Но в списке не может быть больше, чем есть,
Желаний.
И точно найдётся повод уйти,
Не ждать,
Безумно влюбиться во взгляды тупого
Сноба.
Но было бы лучше нам просто с тобой
Признать,
Что мы разрушаем наш внутренний космос
Оба.
над нами — горный гарнизон
из камня и коры.
мы держим курс за горизонт,
в древесные дворы.
река нам шепотом поет,
стирая монолит.
и мы выходим из нее
под солнечный софит.
и мы смеемся так, что склон
звенит из темноты,
перед судом приговорен
к столетьям красоты.
река ликует, говорит
на древнем языке
о нас, смотрителях орбит,
бредущих вдалеке.
о нас — фотонах серебра,
поющих духовых,
горящих лампах маяка,
отчаянно живых
река все знает наперед
до третьей борозды.
под нами — талый небосвод,
дрейфующие льды.
Дао следует нам и природе
розоваты жемчужины когда во дворе никого
и бутылки звенят звенят можно
тихо потрогать?
ты вся в дымах Бонда менструальной крови
такая входишь с катаной в троллейбус
и нам смешно
где взорванный продуктовый ещё остались
фантики оплавленные сырки
возьму консервы
от пепельного охранника
отцеплю рацию
я вспотел под толстовкой
говоришь я трансгуманист
помогаю стихам таблетками
чтобы можно было не отрываясь
смотри, там белка и голубь
у бензиновой лужи смотрят фильм
отражение в осколке зелёного неба
кусок мира
где выброс пахнет физраствором
ложится на музыку на ладони
скульптур деревьев
а повсюду как снег лежит мусор
моя вторая первая любовь
была на удивление прекрасна
в ней не было душевных катастроф
и нервы не мотал никто напрасно
и не курили на балконе мы вдвоем
никто из нас не резал в ванной вены
моя вторая первая любовь
была до простоты обыкновенной
она была печальна и нежна
как на прощанье данное объятье
и нам двоим как будто не нужна
как будто не хотели её знать мы
она была печальна и тепла
как вечер возле бабушкиной печки
как будто я уснула и спала
а просыпаться некуда и не в чем
Одно и то же разными словами
хочу сказать, почти что не дышу;
но ускользает мысль за край бумаги,
забыв о том, что я её пишу.
Летит к тебе над озером, и в воду
глядит она, во тьме считая рыб
из года в год. Какое время года
стояло на дворе, когда приник
к оконному стеклу на даче деда?
Сказал: «Похоже, нынче клёва нет».
И тонкий лучик ангельского света
подкрадывался к вороху газет.
Стою на облупившемся крылечке,
ты ухо чешешь, смотришь на ведро:
«Мы на прикорм возьмём немного гречки,
пойдём, пока ещё не рассвело».
Хочу тебе сказать, хочу сказать я…
«Вот только завтра в сапогах иди.
Штаны надень и кофту вместо платья.
Там без тебя довольно красоты…»
Мне дела нет до клёва, но рыбалку
люблю я, как клубнику и кино,
лишь потому, что ты идёшь вразвалку.
Я за тобой.
И тихо.
И светло.
Всё те же, там же, в тех же позах —
Диваны, трубки, разговоры,
Изба, ковры, ветра, морозы,
Дороги, дураки и воры.
Амуры, грязь, навоз, холопы,
Бастарды с волчьими глазами.
Для просвещения — Европа,
Цыганкам — серьги с жемчугами.
В долги… В Италию, на воды…
Жена в четвёртый раз брюхата…
Трактирщика о стойку мордой…
Письмо послу из магистрата.
Граница, Неман, пыль, бекеша,
Казачий ротмистр — тупица,
И Высочайшая депеша
С запретом проживать в столицах…
Борзые, ружья, кони, плётки…
Ночами холодно — не спится…
Грудь… Скоротечная чахотка…
И по монетке на ресницы…
Всё те же, там же, в тех же позах —
Под православными крестами…
Ветра, дороги, паровозы,
Жандармы, воры с дураками…
Сумка-тележка на шести колесах,
Чтобы ступеньки легче преодолевать.
Сумку-тележку тянет коротышка,
Катит в сумке книжки,
Книжки продавать.
Маленький дедушка в выцветшей лиловой шляпе
Был когда-то первым человеком на Луне.
Но психиатры объяснили в Кащенко,
Что ему всё это
Привиделось во сне.
Утро. Воскресенье. Преображенский рынок.
Бабушки и дедушки раскладывают товар:
Портретики Есенина, ползунки старинные,
Пузырьки из-под духов
«Красная Москва».
Дедушка Незнайка тоже разложился,
Не в смысле, что морально, а книжки разложил.
Книжки писателя Николая Носова
Про Цветочный город,
Где он когда-то жил.
Палка-селёдка, покупайте книжки,
Прижизненные издания, твёрдый переплёт.
Палка-селёдка, я поэт, зовусь Незнайка,
Никто меня не помнит,
Никто не узнаёт.
Винтик и Шпунтик торгуют вторчерметом,
А Пончик и Сиропчик умерли давно.
Доктор Пилюлькин лечил их от диабета
Йодом и касторкой,
Но им не помогло.
Что ж ты нас покинул, дорогой писатель Носов?
Зачем ты своих детищей оставил без отца?
Мы, тобою брошены, живём не по-хорошему,
К нам всем пришла лягушка
И съела кузнеца.
Граждане, постойте, граждане, послушайте,
Граждане, послушайте, что я хочу сказать.
Все мы с вами, граждане, герои детских книжек,
А про жизень нашу взрослую
Нечего писать.
С тех пор, как ты превратилась
в большой мыльный пузырь
и прошла многоэтажками,
этот мир стал настолько мелок –
тонкая плёнка поверх асфальта, –
что я обнаружил возле дома
три больших пакета вины,
не донесённых до мусорных баков.
Я не хочу развязывать их
и заглядывать внутрь.
Пробую угадать.
От тебя никакой подсказки:
я же раскрывал только свою давнюю жизнь.
Происходящее параллельно
тебя почти не касалось.
Ну, кто в здравом уме станет
пересказывать любимому человеку новостной канал?
Пакеты совершенно одинаковые.
На равном расстоянии от подъезда.
По очереди набираю номера в телефоне
и прошу прощения.
Нет вины, нет вины, нет…
Записная книжка пуста.
Пакеты стоят. Ждут.
Мокрый скворечник на палке,
словно избушка Яги…
Чу! К деревенской гадалке
сами несут сапоги.
Лето. Но будто бы — осень.
День. Но на день не похож.
Будет ли мне
тридцать восемь?
Сердце ли прыгнет на нож?
Вороны рыщут по полю,
кот на заборе повис…
Справлюсь ли с тягостной болью?
Или взберусь на карниз?..
Ёлки бегут по пригорку,
в балке осины дрожат.
Как же, наверное, горько
бабам поэтов рожать.
В голубоглазых мальчишках
жуткое что-то живет.
Мне вот — лешак из подмышки
прыгал на белый живот.
В общем, не дети, а черти,
сонмище крыл и копыт…
Где-то в ночной круговерти
левый сапог позабыт.
Спряталась старая ведьма,
в омуте скрыла свой дом;
светят со дна — ее бельма…
Что ж, погадаю потом.
Синеет сенильным закатом
Разбитый об лоб горизонт,
Свои разбрелись по палатам
И смотрят последний сезон.
Ты тянешь за краешек неба,
Как агнец, глядишь, обомлев.
И хочется зрелищ и хлеба,
Но воля твоя – на земле.
Душа изнывает по сути,
Ведь сути сытнее в нытьё.
А по небу ангелы шутят,
И вышутят имя твоё.
С оливковой ветошью – Аве!
Что должно, тебе прощено.
Да святится всё, что лукаво,
Да святится всё, что смешно.