Литературный фестиваль «Компрос»

Горит звезда. В окно струится ночь —
нет лучше для стиха инварианта.
Но, фабулу пытаясь превозмочь,
клубок из рук роняет Ариадна.

Пульс нитевиден. Голова болит.
Со всех сторон рассеяна Расея,
и звуков тупиковый лабиринт
теснится в горле пьяного Тесея.

Осиротел лирический плацдарм,
но боль в виске пульсирует не к месту —
всё это нужно, чтоб была звезда —
«Послушайте!..» И далее по тексту.

Литературный фестиваль

Владимир Лаврентьев

Опять зима (и сколько их ещё?).
Бегу, пока метелью не накрыло.
И, за спиной сложив в полете крылья,
ныряю меж обледенелых щёк
насупленных, приземистых лачуг,
укрывшихся у билдинга под мышкой.
И я к ним влез — не знаю, как уж вышло,-
но влез, они подвинулись чуть-чуть.

Там снег, как свежесобранный творог,
я в нём увяз практически по пояс.
И, словно после длительной попойки,
на льдину, что, прикинувшись двором,
дрейфует в русле Млечного пути,
я лёг в углу зелёного забора
и наблюдал, как все мои заботы
под фонарем кружат, как конфетти…

И так лежал я трезвый и без сна,
раскинув руки вдоль магнитных линий,
и чувствовал, как выбивает клинья
из бочки квазипамяти. Она —
дыханье, не успевшее застыть,
влекомое наверх воздушным шаром,
она процежена сквозь детский шарфик
и тлеет, как сигарные листы…

А меж домов протиснулся просвет,
он притащил с собой мельканье кадров:
«Толпа. Предновогодняя декада.
Огнями перепаханный проспект.
Движенье чёрных согнутых фигур.
Снег, бьющийся в витрины магазинов.
Вокзал в ночи, снующие дрезины…»
и — киноаппарата ровный гул.

Но взгляд мой не ушел туда, в толпу.
Мы нынче врозь почти на четверть такта.
Я лучше прослежу по звёздной карте:
куда они задвинули мой путь?

Я грёб руками, раздвигал веслом
огни домов и отблески созвездий,
и прочий мусор, плавающий в бездне,-
давнишних чьих-то образов и слов.
Меня, как лунный маятник, визжа
и скрежеща, раскачивает ветер.
…В меня попасть пытались снегом дети,
топчась на ржавой крыше гаража.

И, попадая метко дядьке в лоб,
детишки били радостно в ладоши.
Ну, а потом в лачугином окошке
с печальным звоном треснуло стекло.

Старуха, выйдя на остатках ног,
меня вплела в свою картину мира,
сказав беззлобно: «Ишь, нажрался, ирод!»
Потом фанерку вставила в окно.